Meduza

лёгкая версия | полная версия

Помочь «Медузе»

«У них такая позиция: защищаем только невиновных»

Юристы из независимого объединения «Команда 29» считались главными в России специалистами по защите людей, обвиняемых в госизмене. Помимо этого, именно «Команда» вела дело ФБК о признании фонда «экстремистской» организацией — и вообще бралась, пожалуй, за самые сложные уголовные кейсы. В середине июля объединение объявило о вынужденном закрытии из-за преследования со стороны силовиков. Лидера «Команды 29», адвоката Ивана Павлова еще в апреле обвинили в нарушении тайны предварительного следствия, а в июле Роскомнадзор по решению Генпрокуратуры заблокировал сайт организации. В августе 2021 года «Команде 29» должно было исполниться семь лет — и за это время юристы защитили многих людей. «Медуза» поговорила с теми, кого адвокаты из «Команды 29» спасали от российского государства.

Геннадий Кравцов

Бывший радиоинженер ГРУ, обвинялся в государственной измене

В 2013 году ко мне на улице подошли сотрудники ФСБ. Сказали, что хотят просмотреть мой компьютер. Приехали ко мне домой, изъяли компьютер, нашли письмо и резюме, которые я отправлял в Швецию. Обвинение ко мне было из разряда: 

— Ну что же вы — хотели работать с нашими врагами?

— Швеция же не в НАТО!

— Не в НАТО, но вся Европа против России. Если бы пошли работать к ним, то разработали бы что-то против России. 

Слово «госизмена» не прозвучало. Мой бывший сослуживец тогда сказал мне: «Ген, тебя могут посадить». А я сам приехал к операм в ФСБ и спросил: «Меня могут посадить?» На что мне ответили: «Сейчас не 1937 год. Поэтому ничего страшного».

Прошел год — лето 2014-го, мы с женой решили поехать на отдых. А за неделю до вылета на выходе из дома меня уложили лицом в асфальт. Потом были дополнительные обыски и обвинение в госизмене. [По телевизору] показывали кадры: «Вот мы поймали шпиона».

Все это было театром абсурда — и очень шокировало. Изначально нас приучают верить властям. Но вся эта ситуация научила меня не верить ни одному их слову.

Когда меня привезли в камеру [СИЗО], мой сокамерник сказал: «Тут про тебя в телевизоре рассказывают». Я слушаю — и оказывается, что я продал досье на космический аппарат «Целина-2». Но это вообще не соответствует правде! Просто наглое вранье.

Я верил, что наша страна — правовое государство. До суда верил, что удастся развалить бредовые обвинения. По этой статье должны сажать людей, которые продают государственные секреты вражеским странам и организациям. Но в итоге осудили меня — без доказательств. Наши суды умеют так все переворачивать: «Ты сволочь, ты продался».

«Команда 29» боролась за меня. Указывала на грубейшие нарушения. Например, в суде говорили, что я нарушил приказ министра обороны 2013 года — хотя я уволился в 2005-м. Но суд на это не обращал внимания. Когда рядом не было адвокатов, меня убеждали: «Если признаете вину, то получите минимум — а если не соглашаетесь, то по полной».

Геннадий Кравцов (слева), Иван Павлов и Евгений Смирнов. 2015 год

Геннадий Гуляев / Коммерсантъ

Сначала мне дали 14 лет. Потом мы подавали на апелляцию, я ожидал пересмотра экспертизы по делу. Видно, они посчитали, что уже невозможно составить новую экспертизу, которая бы меня обвинила. Поэтому решили дать минимум в шесть лет — а официально срок снизили за внесенный вклад в научно-техническую сферу в своей отрасли. 

У меня двое маленьких детей — сейчас им 10 и 14 лет. И семья без меня страдала. Сложно было, связи были нарушены — хотя жена и привозила детей на свидание в Мордовию. Еще рад, что отец дождался меня [из колонии]. Он умер пару недель назад — от ковида. Если бы я отсидел 14 лет, мы бы так и не увиделись больше.

После того, как я вышел, попытался найти работу программистом. Подал резюме на сайт на HeadHunter, но его заблокировали. Сказали, что я не указал опыт работы за последние три года. А что мне указать? «Швейное производство Мордовии»? Начал работать репетитором по математике с пятого по 11-й класс, готовлю к ЕГЭ по алгебре и геометрии.

У меня есть чувство «разделенной жизни». До уголовного дела все было масштабно: работал в своей отрасли, разрабатывал все по своей инициативе. Очень сокрушался, почему в нашей отрасли в России все разваливается и никто не поддерживает. А сейчас на душе легче. Есть семья, есть люди, которые имеют потребность в моей работе преподавателя: дети получают хорошие оценки, а я получаю копейку. Живу честным трудом, как и тогда. Но теперь моя работа — работа социального потребления. Хорошо, что я встроился в общество.

Некоторые ученики знают мою историю, некоторые нет. Это неважно. Но бывает, что родители учеников узнавали мою историю и прекращали работать со мной. Иногда называют причину, а иногда без объяснений сообщают: «Наш ребенок не будет с вами заниматься». 

Сейчас я вспоминаю, как в первый раз во время следствия встретился с [адвокатами «Команды 29»]. Мы вошли в переговорную. [Евгений] Смирнов и [Иван] Павлов попросили рассказать, в чем суть моего дела. И сказали: «Только говорите правду, чтобы мы поняли, что вы невиновны. Потому что если окажется, что вы виновны, мы не будем вас защищать». У них такая позиция: защищаем только невиновных. 

Они высокие профессионалы и не боятся огласки. Мне нравилось это во время нашего процесса — пусть люди знают правду. Вообще, весь стиль работы «Команды 29» — это предание огласке. Например, все хотят знать по делу Сафронова: какая же там гостайна могла быть у журналиста? И люди ждут, что скажет Павлов, который ознакомится с обвинительными документами. А сейчас власти просто решили перекрыть этот ручеек информации для общества. Хотя уже и так нет веры.

Ярослав Кудрявцев

Сын физика Виктора Кудрявцева, обвиненного в госизмене. Весной 2021 года Виктор Кудрявцев умер в возрасте 77 лет, находясь под следствием

У каждого человека, попадающего под такую статью, как мой отец, есть адвокат. Но обычно его роль сводится к паллиативной. Он помогает человеку, ходит к нему в СИЗО. Поддерживает по мере возможностей добрым словом. Что-то передает от родственников: люди, сидящие по такой статье, редко имеют возможность увидеться с родственниками. Формально следит за соблюдением всех процедур. Этим обычно все и заканчивается. А дальше ничего не происходит. Человек получает свой срок и уезжает [в колонию]. 

«Команда 29» и Иван Павлов защиту строят не только на этом. Безусловно, Павлов и его сотрудники — большие профессионалы. Но важно еще и то, что они обеспечивают общественный резонанс вокруг дела. Это важно для человека, который сидит. А еще, может быть, более важно для его родственников. Ведь вашего близкого вырвали из семьи, жизни, работы и отправили неизвестно куда — и неизвестно на сколько.

«Команда 29» была неформальным объединением, которое связывало адвокатов со СМИ и другими правозащитными организациями. Оно помогало правдиво распространять информацию о ходе дела. Кроме того, через них мы имели прямую материальную поддержку — они объявили сбор пожертвований, чтобы закупить папе передачи, так как ему нужно было специальное питание.

В итоге отца выпустили из СИЗО по болезни. Уже была такая ситуация, что не выпустить его было нельзя — все это было чревато большим скандалом с Европейским судом по правам человека, идти на который никто не хотел. «Команда 29» все время настаивала на обследовании и медицинской помощи. Система упиралась, но, когда здоровье стало совсем ухудшаться и появилось онкологическое заболевание, его выпустили. Если бы не было такой активной деятельности «Команды 29», он бы остался там.

Виктор Кудрявцев (слева) и Евгений Смирнов в суде. 2018 год

Антон Новодережкин / ТАСС

Отец прожил на свободе еще полтора года. Он считал, что обижаться на ФСБ [за уголовное дело] — это как против ветра плевать. Но он обиделся на свой институт [ЦНИИмаш] за то, что они никак не взялись его защищать. Ведь у отца и допуска не было соответствующего — он просто не мог знать ничего секретного.

После выхода из «Лефортово» отец лечился. Он не хотел болеть, ходил, гулял, к нему приезжали родственники. Расстроился, что нет возможности работать. Но так как болел, большая часть времени уходила на лечение. У него 12 раз была химиотерапия. Но он старался, читал и готовился к продолжению его дела. Он думал, что подлечится — и ему придется дальше сопротивляться следственным действиям. Но получилось как получилось. Он умер.

А «Команда 29» в результате получила высокую оценку своей работы: они сразу были объявлены не «иностранными агентами», а «нежелательной организацией». Вроде звучит не так неприятно, как «иностранный агент», но это гораздо хуже. Ведь «нежелательные организации» — это те, кто якобы расшатывает основы государства. Не просто те, кто участвует в политике на иностранные деньги, а те, кто якобы тайком пытаются разрушить конституционный строй. Но если адвокаты своей обычной работой расшатывают систему, то что-то не так в системе.

Их решение самораспуститься очень правильное. Все равно их затаскали бы по судам. И сейчас они будут продолжать работать на своих клиентов, а иначе бессмысленно боролись бы просто за то, чтобы называться «Командой 29». Но Павлов всегда говорил, что они не юридическое лицо, а объединение единомышленников. И он [Иван Павлов] продолжит эту работу, хотя она под запретом. Это его дело жизни.

Александр Никитин

Эколог, капитан I ранга в отставке. Обвинялся в государственной измене

Когда рассматривалось мое дело, основной защитник — адвокат Юрий Маркович Шмидт — уже был в возрасте. Он был очень опытным адвокатом и руководителем группы, которая меня защищала. А Иван Юрьевич Павлов тогда был молодым, я бы сказал даже — юным. Он только пришел в коллегию адвокатов.

Юрий Маркович [Шмидт] вместе с этой группой молодых ребят долго работал вместе — практически до самой смерти Шмидта. Их группа называлась «Комитет адвокатов в защиту прав человека». Это были ребята, которые тесно взаимодействовали со многими правозащитными организациями. Такая группа энтузиастов, которая верила, что они могут защищать права человека на всех уровнях — в том числе и в судах по делам о госизмене. Это была сильная команда, одна из лучших в России групп. В части решения юридических вопросов я ощущал себя очень уверенно.

Тогда было совершенно другое время, другое государство — и отношения были другие, и судьи. Каждый делал свою работу: и прокуроры, и следователи. Тогда [в 1995 году] только появилась новая Конституция, закончилась перестройка. Начался процесс разделения властей. Судебная власть на какое-то мгновение почувствовала, что она тоже власть — и что она принимает самостоятельные решения. Это то, чего сейчас мы практически не наблюдаем. Сейчас, насколько я вижу, все работает по-другому. 

Все пять лет, пока шел процесс, у меня была уверенность, что все-таки справедливость и разум возобладают. Меня поддерживала сильная юридическая команда, с которой были очень хорошие отношения, в какой-то степени даже дружеские. Это не были формальные отношения, как бывает: товар — деньги — товар. 

Какой-то обиды во время обвинения я не чувствовал. На кого обижаться? На следователей, которые делали свою работу? Я их где-то понимал. Они просто работали как механизм. Как всякая система.

Александр Никитин в суде. 1999 год

Сергей Смольский / ТАСС

После освобождения я, честно говоря, давно не возвращаюсь к своему делу в подробностях. Придерживаюсь логики, что кое-что из прошлого должно оставаться в прошлом. Не хочу на этом вопросе спекулировать и пиариться. Может быть, еще и потому, что я освободился и продолжил работать. Для меня этого достаточно. Я продолжаю заниматься тем, что начал делать 25 лет назад.

После снятия обвинения мы встречались с Ваней Павловым, но специальных контактов у нас нет. Одно время после окончания моего дела он был исполнительным директором в «Беллоне» — организации, которую я возглавляю. А потом решил сделать свою адвокатскую группу и ушел. Иногда мы с ним видимся — просто потому, что мир тесен, а Санкт-Петербург маленький город. 

От всех юридических вопросов я ушел ровно тогда, когда в президиуме Верховного суда РФ прозвучали слова о том, что [в отношении меня] утверждается оправдательный приговор. Поэтому мне сложно оценить Павлова и его работу сейчас. Но нынешнее время точно стало жестким. Теперь нет, так сказать, той свободной демократии, которую чувствовали люди в конце 1990-х. Со стороны государства борьба стала более жесткой. Это касается не только адвокатов — но и журналистов, и правозащитников, и других активистов.

Например, меня когда-то обвиняли в госизмене, а спустя 20 лет организацию, которой я руковожу, записали в «иноагенты». Мы ходим и не понимаем, что происходит. Сегодня ты не «агент», а завтра уже чей-то «агент» — или вообще становишься «нежелательным».

Александр Эйвазов

Бывший секретарь суда, обвинялся в клевете и «противодействию осуществлению правосудия»

Это большая несправедливость, когда тебя помещают в тот зал, где ты работал. В ту клетку, куда ты передавал документы подследственным. На глазах твоих товарищей и коллег тебя просто приносят в жертву. Только чему — непонятно. 

Во время преследования я понял, что о справедливости речи быть не может. Изначально я верил, что будет как нас учили на юрфаке: вы подадите жалобу, ее рассмотрят в установленный срок, примут решение, обидчик будет наказан по закону. Но практика оказалась другая: нужно бороться, сидеть (Эйвазов провел год в СИЗО, — прим. «Медузы»), быть на психоэкспертизах. Все преследование, которое было инициировано в отношении меня, было за то, что я рассказал обществу о том, что происходит [в судах].

«Команда 29» не была со мной с самого начала. Во время доследственной проверки, возбуждения дела и первые месяцы следствия я пытался самостоятельно решить вопрос через Генеральную прокуратуру. Восемь месяцев пробыл в федеральном розыске — был на Кавказе, в Краснодарском крае, в Москве. Защищался всеми не запрещенными законом способами, все время отправлял жалобы. Всюду либо не получал никакого ответа, либо получал письмо, что моя жалоба перенаправляется в Следственный комитет.

Я как никто знаю, что человек в ситуации полного отчаяния остается наедине со своим горем. Я писал во многие СМИ — в «Коммерсант», РБК, «Медузу». Но история была темная, никто о ней не хотел рассказывать, и никто мне не верил. Но все, что я говорил, было правдой. 

Единственные, кто обратились ко мне, — [петербургское] издание «Бумага». Журналистка Виктория Взятышева взяла у меня большое интервью, когда я находился в федеральном розыске. Также она взяла экспертное мнение у «Команды 29». Иван Павлов в своем комментарии сказал, что здесь нет состава преступления. Что это чудовищная несправедливость и что человека преследуют за отказ в фальсификации приговора.

Я прочитал и понял, что есть человек, который верит в мою невиновность. Уже в августе 2017 года Иван Павлов стал моим защитником.

К тому моменту я даже патриарху Кириллу отправил письмо. И написал папе римскому на английском. Но не успел отправить, потому что меня взяли: 22 августа 2017 года в Сочи меня задержал Центр по борьбе с экстремизмом. Меня привезли спецбортом в Петербург. Когда я ехал, адвокаты были в курсе, что меня задержали, и ждали, когда меня привезут. С того времени адвокаты всегда были со мной. Это очень важно. 

Меня защищали Иван Павлов и Евгений Смирнов. Мы работали вместе. Была линия защиты адвокатов и линия подзащитного, но они друг другу не противоречили, а взаимодополняли. Павлов не подавлял меня как подзащитного, а наоборот — ему нравилось, что я борюсь.

Иван Павлов и Александр Эйвазов. 2018 год

Давид Френкель / Коммерсантъ

В 2018 году меня оправдали. А по клевете прокурор отказался от предъявленного обвинения. Мы выяснили, что меня преследовали за «высказывание мнения в форме утверждения». А мнение — это не клевета.

Вчера [21 июля] было три года, как я освободился из «Крестов». В тот день меня встречали три человека: моя мать, мой бывший сокамерник и мой адвокат Иван Павлов. Тогда я увидел Ивана Юрьевича с самой человечной и лучшей стороны, которая может быть. Он ждал меня несколько часов под проливным дождем — и дождался. Я был очень рад ему. Для меня это было важно, ведь он мог бы и в другой день увидеться со мной, но выстоял под дождем. И я увидел в нем человека, которому не безразличен его подзащитный и его судьба.

После освобождения у меня продолжается процесс реабилитации. И я решил продолжить учебу. Сейчас нарабатываю практику. Я не отказался от идеи стать высокопрофессиональным судьей по уголовным делам. Наоборот, еще больше укрепился в этой идее. В СИЗО, можно сказать, я прошел курсы повышения квалификации, уголовная магистратура у меня была там.

«Команда 29» была очень сильным проектом по защите лиц, которых обвиняют по особо тяжким статьям. Впечатляет сложность дел и стойкость адвокатов. Но, к сожалению, у нас профессионалов не любит никто. Профессионалов не любят не только процессуальные оппоненты, но даже те, кто называется коллегами. Но Павлов всегда мужественно защищал людей и был со своими подзащитными до конца. Павлов знает: надо всегда бороться, никогда не останавливаться. Он никогда не останавливается.